Расстрига (rasstriga) wrote,
Расстрига
rasstriga

This journal has been placed in memorial status. New entries cannot be posted to it.

Categories:

2008. Текст написан с октября 2004 по июнь 2005 года. (3 февраля, фрагмент)

3 февраля, воскресенье.

Год: ДИН ХАЙ
Месяц: ГУЙ ЧОУ
День: ГУЙ Ю

Сражения, соперничество и конкуренция принесут много проблем.
Сегодня необходимо завершить начатые в недавнем прошлом дела.
Очень сильно влияние «Воды».
Очень плохой день.

ХХХХ

Меллерил очень постепенно отпускал. Во рту сухость страшная. Голова была, казалось, забита скомканной туалетной бумагой. Чистой, белой, плотно набитой в черепную коробку бумагой. Виски чуток даже выпячивались. Путин провёл рукой по ушам. Будто хотел удостовериться, что из ушей не торчит бумага.
Есть хотелось. Но и спать хотелось. Сходить в туалет можно, и опять отрубиться на пару часов. То есть выбор стал уже многовариантным. Можно позавтракать, потом поспать, а уж только потом сходить в туалет. Можно же и поспать, а уж только потом сходить в туалет и позавтракать. И так далее.
Количество вариантов выбора украсило бы даже развитую северо-атлантическую, а не только зачаточную русскую демократию.
Путин, человек тоталитарного прошлого, был обескуражен. Он решил, что, сходив в туалет, сузит число оставшихся вариантов до двух. Так и поступил. А по дороге проснулся. И решил найти кого-нибудь, спросить о еде. И то: времени было одиннадцать часов утра.

ХХХХ
.................
А у музея Владимира Ильича Ленина собирались люди. Когда набралось человек пятьсот, о стихийном сборе сообщило радио. И тогда ещё и ещё стали подходить отовсюду. У некоторых – транзисторы. Вокруг них – кучки слушающих новости.
Когда приехал Лимонов на старинном кадиллаке, было уже в странном сообществе у музея около тысячи фигур. У Лимонова мегафон был. Он не стал тратить время на пламенные речи. Он заорал сиплым ломающимся голосом: «Национал-большевики – ко мне, Авангард красной молодёжи – ко мне. Есть дело». Дело выявилось и определилось очень скоро. Часть молодых людей в чёрном отправилась к машинам. И на кадилллаке лимоновском отправились они в Лефортово, освобождать своих сидящих товарищей. Другие же большой растянутой группой пошли к Спасской башне. Решили брать Кремль. Да и чего его не брать, когда он сдан уже.
Группа же бледных юношей – студентов-очкариков под водительством сорви-головы журналиста-боевика Влада Шурыгина побрели брать ФСБ, чтобы не позволить контрреволюции остановить захват власти.
В это же самое время в атаку на ФСБ отправилась в полном почти составе фракция Жириновского в Государственной думе. Они хотели срочно захватить архивы. И были очень мотивированны – это были и их тоже архивы.
Не получилось ничего ни у бойцов Влада Шурыгина, ни у жириновцев. Сотрудники ФСБ подожгли оба своих здания. Оба здания загорелись примерно одновременно, и до сих пор ходят слухи, что на пожарище нашли потом пахнущие бензином пустые канистры.

Обе групппы штурмовиков не очень расстроились, увидев бойко разгоравшийся пожар.
Шурыгин вступил в спор за автомат с одним из стоявших на Лубянской площади военнослужащих. Спор быстро выиграл, сказав: «Отдай оружие, сынок, не обижай меня, старика». Автомат теперь висел у него на плече и выглядел обязывающе.
Человек без автомата может ваньку валять сколько угодно. Но не таков человек с автоматом. Побудительные силы оружия подтолкнули захватить уж хоть магазин Детский мир для правильного обзора местности.

Он забрался на Детский мир – на крышу. Увидел красоту московскую и пожар – превосходный, волнующий и такой революционный пожар.
И выпустил весь рожок из автомата очередями по горящим зданиям.
Лицо у него было абсолютно демоническим. Он простирал руки к пожару и хохотал. Студентов-боевиков своих сильно напугал бесстыдством страсти революционной.
Если бы в момент прихода Святого Владимира Крестителя к статуе Перуна, Перун бы ожил и засадил бы автоматную очередь в живот князю Владимиру, представляете, какое бы у него было лицо при этом? У Перуна, я имею в виду?
Он вмолотил бы целый рожок в святого, потом разогнавшись бы бил его ногами уже неживого и в конце столкнул бы в Днепр со словами: «Сдохни, гнида».
И хохотал бы потом раскатисто - простирая руки.
И улыбался бы потом сладостно и каннибальски чувственно, отстояв правду и старину русскую - с усатым лицом Шурыгина.

Перун-Шурыгин парил над пространством там, на крыше Детского Мира. Он не хотел уходить, красиво горело. Но надо было.
Подумал – взять здание правительства, чтобы оттуда не нанесла удара контра. И начинать руководить страной – связываться с регионами. Ставить своих комиссаров кругом, создавать сетевые штабы – действовать на опережение, генерировать будущее.
Революция – вопрос господства над временем больше, нежели над пространством. Надо было захватывать время, пространство потом приберём ещё. Вернёмся ещё.
Он, Перун, проиграл уже однажды инициативу князю Владимиру, теперь учёный стал – своего не упустит.
Власть, кстати, почему проигрывает всегда революционерам? Потому что борется за удержание пространства и забывает про время.
Но в Москве власть уже не дралась. Тут пространство было уже подарено грядущему ядерному взрыву.
Да и времени остались – так себе, одни осколки времени. А сколько оставалось до взрыва?
Лимоновцы, Авангард красной молодёжи и попутчики когда подошли ко входу в Кремль у Спасской башни, немедленно выступили в качестве не декоративной, но властной силы истории. Вот почему: почти одновременно с ними Кремль приехали брать северокавказские боевики.
Группа боевиков, которой не удался штурм Калининской атомной станции в Удомле, приехала в Москву. Ядерный реактор в Курчатовском институте нашли боевики уже остановленным и без охраны, решили, что потом ещё вернутся туда, если понадобится. А пока взрывали цистерны с аммиаком на московских мясокомбинатах. Потом поехали и взяли в налёту центр управления энергопотоками Мосэнерго. Это уже от Кремля – через речку. Расстреляли из автоматов, а потом и взорвали все помещения с пультами. После чего с электричеством, а также с метро и с подачей воды было покончено бесповоротно. И так далее: отопление прекратилось, бензоколонки остановились, мобильная телефонная связь через пару часов тоже кончилась, а стационарная и того быстрее. А уже из Мосэнерго приехали боевики брать Кремль, уж больно он призывно блистал сусальным золотом замеса ещё Пал Палыча Бородина.

Слишком, слишком много золота на купола отпустил Пал Палыч. Ах, лучше бы он его прикарманил. Полезнее бы в историческом разрезе получилось. Но нет. И вот: поманились, повелись дикие горцы на золото Пал Палыча – решили брать.

Лимонов стоял в это время у входа в президентский корпус и терпеливо объяснял четырём солдатикам стриженным, что надо его, Лимонова, пропустить в здание и проводить в кабинет президента. Потому что власть в стране взял Реввоенсовет. И он, Лимонов, председатель Реввоенсовета. Лимонов не велел своим бойцам обижать стриженнных детей в униформе.
По правде говоря, обидеть их становилось всё труднее, потому что ещё подходили солдатики с насупленными лицами. Надо их переагитировать, - говорил Лимонов и объяснял про Реввоенсовет и про спасение России от буржуйских ублюдков.
В это время началась стрельба. Кичливые горцы обнаружили себя безо всякой нужды. Они могли войти тихо, но распиравшая их гордость и зазнайство заставили их палить без разбору в воздух на Ивановской площади Кремля. Они же не к президентскому корпусу побежали. Они провинциально предпочли насладиться обладанием туристическим – не административным центром.
Новость о чеченах быстро мобилизовала лимоновцев и солдатиков. Часть отправилась за оружием в казармы кремлёвского полка, часть – к выходам из Кремля окольными путями, вдоль стен.
Бой был длинным, изнурительным – никто умирать не стремился и в штыковые не ходил. Рассредоточились и постреливали. Исход определило то, что чечены не перетащили из Икаруса, а они ездили по Москве на двух автобусах, не перетащили боеприпасы. До конца дострелялись, поистратили рожки запасные и гранаты – тут их и прикончили революционеры, перешедшие на государственнические позиции и солдаты, перешедшие де факто на платформу революции.

--- Теперь буржуев всех перестреляем и нормально! – не пояснял что именно нормально сержант кремлёвского полка Витя Исланде - мрачно курящей девушке с мрачной же татуировкой на голом плече. Они ужинали в Екатерининском зале Большого кремлёвского дворца – сосиски холодные макали в горчицу. Оба возлежали на ковре, подобно римским патрициям. Рядом валялись принесённые из буфета несколько банок красной икры, но ножа не было открыть.

--- Вениамин, не хорошо тут кидать мусор, тут ходили великие люди. Тут цари ходили, Распутин… - слышался женский голос из коридора.

--- Распутин был подонком,- это раз, он портил паркеты сапогами кованными, а у меня кроссовки, - это два, он в Питере был, - это три.
--- Но это же не повод плевать жевачку на пол, - отвечала невежественная сторонница порядка непокорному поэту хаоса Вениамину.
Какие-то ещё люди слонялись по коридорам и анфиладам. Кто и что – никто не спрашивал. Революция, сами понимаете…

Лимонов и человек пятьдесят его сподвижников занимали кабинет президента и ближние помещения. Спорили сначала, чтобы ещё такое захватить. Уже подбирались команды ехать в Питер – нести пламенное дело революции. Подбирались добровольцы и на охрану хранилищ Центробанка. И другие соблазнительные планы высказывались. При этом, вот парадокс, фактор ядерного взрыва, отменяющего все их планы, строгие победители в Кремле не учитывали вообще.
Угроза взрыва воспринималась как долгосрочное условие новой жизни. Решено было отстраивать власть, налаживать экономику, устанавливать отношения с иными странами – всё это в рабочем ритме до самого мгновения взрыва. Ведь взрыва в каждый данный миг нет, не правда ли? Вот мы и живём, налаживаем. А будет взрыв, тогда и поговорим о новых обстоятельствах. Может, ещё до взрыва комета какая налетит на Землю? Запросто может. И что же теперь, в преддверие прилёта кометы зубы перестать чистить? Никакого уныния: дело кометы – лететь стихийно и неразумно, дело боевиков – взрывать, а наше дело – жить и творить потихонечку.

Свет в Кремле был свой, автономный, средства связи были параллельные сохранились. Чудо обладания властью волновало. И мешало превратить мечты о рутинном строительстве Новой Прекрасной России в реальную работу. Сначала решили отметить это дело – разрядиться эмоционально. Послали народ таскать всё из столовых кремлёвских в Георгиевский зал Большого кремлёвского дворца. Чтобы пламя революции не затухало, назначили комиссаром Реввоенсовета по иностранным делам и по связям с прессой Алана Каллистера – корреспондента Уолл Стрит Джорнал, незнамо как очутившегося в Кремле. С целью улучшения пропагандистской работы выдали Алану текст обращения ко всем людям доброй воли в России и в мире, ящик коньяку и пистолет Стечкина. Сами же удалились на праздник.
Алан убедился довольно быстро, что позвонить кому-либо в Москве невозможно, и стал звонить через телефонистку по резервным правительственным линиям к себе в Штаты. В редакцию и приятелям школьным на Среднем Западе. Он также воздал должное коньяку и через пару часов захлопнул свой офис, временно оборудованный в кабинете президента России, и пошёл к ребятам добавить ещё рюмочку.

Когда Алан Каллистер в распахнутой куртке, без головного убора, пыхтя и сопя плёлся в Георгиевский зал по площади, ветер был всё ещё северо-западным. Обнадёживающе северо-атлантическим. И на северо-западном ветре держался Реввоенсовет и вся столица России.

Кажется ли вам естественным праздник нацболов в Георгиевском зале в предвосхищении и ожидании ядерного взрыва?
Нет, это не пир во время чумы. Потому что пирующие во время чумы знали, что ехать некуда. Да и не за чем. Всё вокруг – чума, да и сами они уже заражены. А наши пирующие могут уехать. На Урал. За Урал. Могут.
Как им удаётся абстрагироваться от непосредственной угрозы смерти?
Не приближением ли к смерти они от неё отдаляются.
Смерть страшна неожиданностью. Тем, что появится внезапно из темноты. Схватит, утащит. А если ты подходишь к ней вплотную и постоянно контролируешь её – легче?

Так технодайвер на двухстах метрах под водой видит свою смерть и каждым своим вентилем на баллонах с дыхательными смесями контролирует смерть. Она же рядом – в одном движении пальца.
Так лётчик присматривает за своей смертью в штопоре – немного, пять сантиметров больше правой ноги в левом штопоре – живой. Чуть меньше – полный рот земли.
Они спокойны и сосредоточенны – дайвер и лётчик. Им нервничать ни к чему – они видят каждое движение своей смерти.
И это дарит душе покой и чувство надёжности.

Но есть и другой способ контроля над смертью – стать плодом в утробе матери. Нерождённый младенец сильно волнуется, когда его мать идёт по минному полю в какой-нибудь Чечне?
Он попросту доверяет свою смерть ей, матери.
Вот и весь секрет. Лимоновцы на банкете не такими ли были младенцами? И не Обнинская ли атомная была их матерью? Нет, Обнинская атомная была миной на минном поле, а матерью их была огромная Москва, пересекавшая минное поле с весёлой пьяной командой в чреве.

Самый же лучший способ побороть смерть – умереть. После смерти смерти нет, это каждый знает. Там, по ту сторону смерти, она нас ни за что не достанет. С этой точки зрения оставшиеся в городе москвичи тоже были неплохо защищены, не правда ли?

Ветер же менялся на западный. Не южный, не юго-западный. И было уже темно.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments